11 posts tagged “о буковках”

Хорошо, что до сих пор я его практически не читал - только "Тлен" и что-то еще, обрывками, "Книгу вымышленных существ", что ли.
Он пишет художественную литературу как крайне сжатый конспект создания конкретной вселенной - быстро, чуть ли не стенографически, выделяя красным особенно важные пункты.
Он отрицает в текстах самого себя, он выворачивает логичные тезисы наизнанку - и так пускает их побегать, нагишом, "малыш болтается на ветру".
"Выдвигает, рассматривает,  показывает преимущества - и с блеском опровергает  теорию" - он  повторяет это достаточно часто.  Игнорировать не удается.
"Фунес, чудо памяти".
Ему не только было трудно понять, что родовое имя "собака" охватывает множество различных особей разных размеров и форм, ему не нравилось, что собака в три часа четырнадцать минут (видима в профиль) имеет то же имя, что собака в три часа  пятнадцать минут (видимая анфас). Собственное  лицо в зеркале, собственные руки  каждый раз вызывали в нем удивление.
Как чудо, как нечто изумительное и невероятное, уж точно существующее в одном экземпляре Борхес описывает молодого человека, погруженного в бесконечную уникальность мироздания.
И описывает его при этом просто языком.
Где под словом "собака" имеются в виду все собаки на свете, сколько их ни есть, причем как реальные, так и выдуманные.
Сама идея чуда - перевернута с ног на голову (выдвигает предположение и тотчас опровергает его, ну да). Теория выдвинута - невозможно описать уникальное теми же словами, что и все остальное, - и опровергнута. То есть буквально поставлена вверх тормашками. Вот вам уникальное, оно описано точно и ясно.

И все это при том, что мне тоже крайне трудно жить с пониманием, что не существует особого слова - ладно там для каждой в отдельности собаки, - хотябы для выдуманных собак. Или птиц. Или чегоугоднодругого.

Больше одного рассказа в один присест - читать невозможно.

Crossposted to LJ, itemid = 1545, security = public, mask = 0.

И это:
"Добрые предзнаменования" Пратчетта и Геймана.
Удивительно скучная книжка. С дежурным уже набором шуток, который сильно больше, чем это действительно необходимо. С перепевом пары (да и сценария конца света) из "Принеси мне голову Прекрасного принца". С ребенком Сатаны, проминающим пространство вокруг себя вплоть до восстановления лесов Амазонки. Я не знаю - они пробовали  это делать-то, проминать? Отдача весьма специфична. С моей точки зрения, все это тянет разве что на очень затянутый пролог к истории мальчика, который был рожден Антихристом и отказался от данного титула.
То есть, на мой взгляд, все самое интересное начинается именно с его отказа. При том, что вся сила при нем осталась.
Так нет же.

Ну и, "Герой должен быть один".
То есть я очень давно что-то читал Олди. Точно - их издевательство над историей войны Пандавов, и, кажется,  еще что-то. Надо сказать, что олимпийские боги у них очень мало отличаются от суров. И там, и там бессмертный бог внезапно понимает, что неравнодушен к судьбе смертного, которого опекал (или породил). Вообще "и тут он внезапно понял", - любимая фраза в  книге, иногда  эти откровения посещают всех без разбору по три раза за страницу. 
При этом вся идея эллинского мироустройства на основе Судьбы, над которой не властны даже боги, получает изумительное теоретическое дополнение в виде христианской свободы выбора.
Смотреть на это без слез практически невозможно - как все одновременно маются жребием и свободно выбирают между добром и злом. И при этом постоянно "внезапно понимают".
Больше никогда.

Crossposted to LJ, itemid = 1480, security = public, mask = 0.

"Гамлет":
(письмо от ноября 1936 года)
Это безупречно написанная история внутренней борьбы, поданной как борьба внешняя; впрочем, все великие книги таковы — по крайней мере, для меня. Бедняга Гамлет ставит всех в тупик по одной простой причине: все пытаются углядеть связь между той войной, которая идет вовне (убийство, Офелия и т.д.), и той, что происходит в нем самом. И совершенно зря, потому что внешняя и внутренняя реальность движутся каждая своим особенным путем и только лишь изредка пересекаются. Вот Вам Ваше диалектическое взаимодействие, но только здесь сквозь реальность всегда проглядывает магия. <...>
Конспект чисто английского безумия.

И, четыре года спустя, о "Буре":
Вот тебе святой отшельник в своей пещере на острове Коркира: его изгнание сугубо добровольно, поскольку с реальностью, то есть с множеством собственных внутренних “я”, он общаться не перестал. <...> И вот Просперо, ему отказано от мира, или он сам от него отрекся. Вторжение реального мира (мелочные перебранки и чисто человеческая суета потерпевших кораблекрушение) имеет как реальную, так и драматическую значимость. Оно заставляет его осознать, что художник, контролирующий своих Ариэлей и Калибанов, рано или поздно найдет необходимое решение в мире реальных людей и реальных событий; и в эпилоге дан ключ ко всему артистическому раскладу сил.

Жест отречения есть чистой воды волшебство; художник оставляет свои снадобья, отпускает на волю духов и отдает себя КАК ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ СУЩЕСТВО на милость людей. Просперо, которому — если он того захочет — подвластны ветры, молится вместе с прочими о том, чтобы благополучно добраться до дома.

На остров удалился именно художник; домой возвратился именно Шекспир. Последний хлесткий стих, по сути дела, есть ясная формулировка темы Гамлет-принц: только проблема здесь уже решена, и решена в традиции дао. “И сила моя пребудет со мною”. То есть сила человеческая, ненадежная, подверженная власти стихий и земного притяжения.

<...> Так что эпилог есть маленький подарок миру, которому он наконец-то позволил действительно задеть себя за живое; в “Гамлете” и в “Лире” он бился против смерти, как бьется невротик против холодных колес собственной силы и воли. В “Буре” он обнаружил наконец, что сама по себе рана желанна и что, сдав позиции, только и можно продолжать жить.

В этом всем, мне кажется, есть что-то и для нас, вот этот самый момент — своего рода урок, который дает нам понять, что мир имеет самостоятельную, отдельную от нас ценность и что иного позитивного ответа на боль, кроме как страдать и восхищаться, нет; и еще, конечно, улыбнуться; вся “Буря” — как одна долгая и тихая улыбка.

это мне вместо снов, так надо понимать

это были уже вторые чтения ФРАМа в Питере, в месте, не менее волшебном, чем первое. заброшенные заводы - вообще мистические места, а "Этажи" на Лиговском еще и очень интересно сделаны. стекло, дерево, вмурованные в пол агрегаты типа "промышленная тестомешалка на вечной стоянке", свет в огромные окна.
из казематов Петропавловки мы взлетели над крышами города, и я уж даже не знаю, где состоятся следующие чтения. по идее, должны на островах. где-нибудь на границе между водой и сушей.
что было очень, очень хорошо: гораздо лучше стали читать.
ну, те, у кого некоторый опыт, с теми все ясно, но были и те, кто читал впервые или во второй раз. и общее впечатление мне показалось более внятным, более контрастным, более состоявшимся.
неизменен был только Марусичкин кофе, и эта та часть реальности, к которой мне добавить нечего, рука не поднимется.
мне показалось, что авторов в этот раз было больше, чем прошлой весной - а ведь многие приехали специально (я в том числе), некоторые практически с края света.
несмотря на то, что я очень устал к концу дня - столько людей, и все осмысленно говорят по-русски, а я здорово отвык от этого за полгода, - одного дня было маловато. хотя, может быть, так и следует - чтобы все заканчивалось именно тогда, когда все уже устали, но хотят еще и еще.
а самый неожиданный, сверхпрограммный подарок я получил от Миры, мамы Леи Любомирской. мы уже сидели в кафе после чтений, немного нервно смеялись, затихали, опять болтали, что-то рисовали на скатертях. в "Жан-Жаке" скатерти на столах бумажные, к ним прилагаются карандаши.
мы заговорили о горах, и Мира неожиданно сказала:
- Я очень скучаю. Я много лет прожила среди людей, которые каждое утро спрашивали друг друга при встрече: "Ты видел, какие сегодня горы?"
и я подумал, что это - самая совершенная история о народе, живущем где-то на краю мира. что это приветствие  лучше всех описаний на свете: когда знаешь, как именно люди приветствуют друг друга (или как они просят прощения или как расстаются), очень легко домыслить все остальное.
"здоров ли твой скот" или "велик Аллах". сразу понятно, что у людей в приоритетах и как они этими приоритетами распоряжаются.
"Ты видел, какие сегодня горы?"

и я увидел, да.

P.S. вот тут лежит очень хорошая сессия Миши Браво. про то, как это все было.

Crossposted to LJ, itemid = 1440, security = public, mask = 0.

Ольга Лебедушкина.
"Наша новая готика", 11 номер РЖ за 2008

Очень толковая статья - прежде всего о наследственности "чудес и ужасов" современной русскоязычной прозы. О том, к чему отнести нынешнее смешение жанров, насколько оно ново, насколько старо, о том, что такое этот самый наш "новый мифологизм" - волна неразберихи или возврат к классике.
Словом, та самая статья о "Пограничной литературе" (и о нас,  авторов  проекта ФРАМ, органично встроенных в этот поток), которую я мечтал увидеть среди критических статей.

Усиленно рекомендую.

Crossposted to LJ, itemid = 1421, security = public, mask = 0.

когда заканчиваешь вещь, которая вынула из тебя гораздо больше, чем ты собирался на нее потратить, наступает совсем особенное оцепенение, хочется свернуться клубком в углу и чтобы не трогали какое-то время, любая информация долетает как сквозь толщу воды.
проспал полдня, завтра тоже наверняка не рано встану.
и все же то, что завтра первое, а это значит, что открывается парк при Градчанах, и туда можно будет пойти, спуститься в аллею деревьев на месте старого рва под крепостной стеной, а потом выйти через виноградник в залитый весной город, - это совершенно поворачивает привычную опустошенность, а, казалось бы, подумаешь, первое апреля.

солнце все-таки очень много меняет в жизни.
чувствую себя пенсионером академии, который пять лет сидел над гипсом и этюдами, выпускную работу сделал в свете свечей, потому что именно их видит каждый день, получил свою серебрянную медаль, был отправлен в Италию - и совершенно ослеп от невиданного солнца, от другого света, других теней, и теперь не знает, куда девать всю свою чопорную выучку прямых линий и лессировки серо-бледными оттенками при желании написать небо.

я когда-то давно писал о процессе творчества - то, что видно всем, это собор. с башнями, горгульями, контрфорсами, с каменным кружевом, но это все снаружи. а внутри - алтарь, а на алтаре кровь, и надо с этим что-то делать.
ну, сейчас, сменив шкуру, я выразился бы иначе, но основной посыл остается.
нечто идет через тебя, и нужно что-то с этим делать.
и тогда, да, записывая или проводя линию, превращаясь в полую флейту, единственное назначение которой - только звук, ты точно знаешь, что Он есть, и более того, сегодня Он за тебя.
но это когда идет.
так вот, профессионализм начинается с того момента, когда продолжаешь работать даже если не идет.
пока мал и просто рад процессу, легко бросить неудавшуюся почеркушку, будет другая.
легко оставить ее, как есть - четыре линии, выразительный рот или удачный пучок травы на переднем плане.
что-то эдакое. и оно радует, действительно радует.

но обязательно приходит момент, когда ты не в состоянии изобразить то, что видишь. не можешь, и все тут. добиваешься в лучшем случае бледной тени.
и вот тут профессионализм заставляет тебя учиться или искать новые средства выражения, хотя пучок травы, между  прочим, ничуть от этого не стал хуже.  но ты видишь больше - и очень этим маешься.

маешься день, маешься два. маешься месяц. это чертов профессионализм заставляет тебя маяться и не бросать,  потому что ты хорошо о себе знаешь - ты мастер. ты не мог выбрать нестоющую тему, если тебя заинтересовал блик на воде, нужно сделать этот блик, да еще и показать его таким, каким его никто не видел. и сидишь день за днем, добиваешься непонятно чего, а получается в лучшем случае неплохой закат. каких двадцать пять на дюжину и без тебя, и тебе это совершенно не интересно, тебе интересно выудить тот самый свет, который ты увидел впервые в жизни вот над этим озером.
и ненавидишь себя в это время, пельмень разваренный ты, а не флейта, музыку ему, разбежался.

а потом откуда-то - никогда не знаешь, откуда, но оно всегда оказывается близко и в тычется в руку в самый нужный момент, - вылезает зеленый луч. или отражение черной ветки. или ярко-синяя кромка на пятнах света, ты ее видишь и все тут, а ведь еще час назад не видел. и все начинает идти, начинает нестись, начинает лететь, и Он есть, и более того, сегодня Он за тебя.
так вот, это профессионализм. профессионализм обостряет все чувства, заставляет смотреть и смотреть, сводить в фокус, жадно поглощать все детали, пока не увидишь этот чертов зеленый свет - не как реальный свет, а как прием, которым можешь добиться нужного эффекта. профессионализм переводит что в как, хотя иногда в процессе хочется разбить себе голову о стену неоднократно.

это у меня вчера абсолютно неожиданно вылез в рассказе совершенно левый персонаж. то есть вообще его не намечалось и, как правильно заметила Тигра, в итоге я могу его и вымарать. но в тот момент, когда он появился, все наконец встало на свои места, и я понял, что рассказ получится, и получится так, как я хочу.
а пишу уже месяц, и все это время - пельмень разваренный. и бросил бы давно, если бы не это самое слово на букву  "пэ".

Crossposted to LJ, itemid = 1397, security = usemask, mask = 1.

Литература – это особым образом организованная речь, речь – инструмент коммуникации, а потребность в коммуникации – следствие богооставленности. С момента разрыва непосредственного контакта с, условно говоря, Богом, описанного в мифах как изгнанине из рая, человек неполон. В каждом из нас проделана чорная дыра, которая требует наполнения и притягивает к себе все, что подвернется. Этот процесс притяжения, собственно, и есть коммуникация. По мере зарастания дыры нужда в коммуникации снижается, т.е., на определенном этапе т.н. «святости» отшельничество – не подвиг, а нормальная бытовая потребность.
Таким образом, литература (как и все остальные способы коммуникации) – прямое следствие богооставленности, которая сама по себе – первопричина и фундамент всех человеческих страданий. Вот нам и ответ на поставленный вопрос.
И одновременно – прекрасная задача повышенной сложности.
Потому что использовать этот заточенный под страдание инструмент для описания прямо противоположного состояния – вот вызов и достойная цель. И не в литературе¸ понятно, дело, литература – это просто повод взяться за работу в том самом уникальном случае, когда труд действительно освобождает. Потому что речь используется не только для внешних, но и для внутренних коммуникаций. То есть, для непрерывного разговора с самим собой. Научаясь применять этот созданный страданием и для описания страдания инструмент по иному назначению, можно постепенно перепрограммировать себя самого. Ну и тех, кто мимо шел, если очень повезет.
(с) Чингизид

в сущности, коммуникацией является любой жест, обращенный внутрь себя или извне себя.
жалоба на больной зуб. вопль восторга "уаааау!" выбор дороги из дома или домой.
и музыка, и живопись.
и любой из жестов, делаемых наружу,  одновременно делается и внутрь, и там складывается в стопочку.  и наоборот, конечно же.  поэтому  осознанная коммуникация, управляемая, -  ключ ко всему на свете, и к раю в том числе, если это хоть сколько-нибудь важно.

Crossposted to LJ, itemid = 1393, security = public, mask = 0.

"Сердце пустыни"

Дейч и Фрай разговаривают о проекте ФРАМ, сборниках и вообще о том, для чего и кого все это делалось.
мне очень жаль, что я абсолютно бестолков в написании статей. но по крайней мере ссылку-то я дать могу.

Crossposted to LJ, itemid = 1371, security = public, mask = 0.

Мы  все,  профессиональные  литераторы,  не  дилетанты,   а   настоящие
литературные поденщики, сколько нас есть, такие же люди-человеки, как и  вы,
как и ваш брат, как и ваша свояченица,  у  нас  такие  же  нервы,  такие  же
внутренности, нас мучает то же самое, что и вас, скорбей у  нас  несравненно
больше, чем радостей, и если бы мы захотели, то каждый день могли  бы  иметь
повод к тому, чтобы не работать. Каждый день, уверяю  вас!  Но  если  бы  мы
послушались вашего "не пишите", если бы мы все  поддались  усталости,  скуке
или лихорадке, то тогда хоть закрывай всю текущую литературу.
     А ее нельзя закрывать ни на один день, читатель. Хотя она и кажется вам
маленькой и серенькой, неинтересной, хотя она  и  не  возбуждает  в  вас  ни
смеха, ни гнева, ни радости, но все же она есть и делает свое дело. Без  нее
нельзя... Если мы уйдем и оставим наше поле хоть на минуту, то нас тотчас же
заменят шуты в дурацких  колпаках  с  лошадиными  бубенчиками,  нас  заменят
плохие профессора, плохие  адвокаты  да  юнкера,  описывающие  свои  нелепые
любовные похождения по команде: левой! правой!
     Я должен писать, несмотря ни на скуку, ни на перемежающуюся  лихорадку.
Должен, как могу и как умею, не переставая. Нас мало, нас можно  пересчитать
по пальцам. А где мало служащих, там нельзя  проситься  в  отпуск,  даже  на
короткое время. Нельзя и не принято.

bold мой, конечно. хоть в манифесты производи.

Crossposted to LJ, itemid = 1369, security = usemask, mask = 1.