11 posts tagged “буковки”

Последняя фраза книжки о множестве тех, кто имел дар и потребность низать слова одно на другое так, чтобы менять существующий порядок вещей.
"...Много лет спустя Беккет скажет, что даже слова нас покидают, и этим будет сказано все."

Когда что-то уходит, что-то существенное, еще теплое, встает и уходит из самого влажного и сокровенного места внутри, - оно норовит забрать с собой все.
Когда уходит все, тебе не до слов. Тебе бы дышать хоть как, хоть через раз, один раз - вдох, один раз - хрип, но все-таки дышать.
Ты смотришь на цепочки следов на полу, прочь из твоего дома. Маленькие шажки детства.  Широкий и легкий след, как  крыльями по снегу -  цветные сны.  К нему пристроился еще один, будто проволокли подушку - сонное тепло под одеялом. Ты смотришь на них и точно знаешь, что отныне и впредь тебе слоняться полночи по дому, чтобы лечь под утро, часов в пять, потому что иначе будешь просто лежать и смотреть вверх, будет душно и холодно, а наутро встанешь с больной спиной.
Потом вздохнет напоследок и уйдет жалость к себе, еще какое-то время на ее месте будет удерживаться тоска, но и она сорвется и улетит, как сухой осенний лист. Одиночество раскинется вольготно, ведь у него будет столько места, но в конце концов и оно махнет рукой и уйдет, и тогда ты поймешь, что с ним было все-таки немного теплее.
Ладно, скажешь ты, у тебя еще есть дар речи и время. Время - первое из шести чувств, дар речи - умножение остальных чувств на время. Но все ушли, и тебе больше не о чем говорить.
И вот тогда даже слова начнут покидать тебя.
Сначала уйдут самые беспокойные - прилагательные и наречия. Твоя речь будет состоять из подлежащих и сказуемых, наткнувшись в ученой книжке на слова "сослагательное наклонение", ты будешь долго морщить лоб, пытаясь понять, что это такое. Что значит "если было бы"? Если бы что? Если бы все было иначе? Если бы не умерла мама? Если бы я мог услышать твой голос? И они вот это называют просто грамматической конструкцией?
Потом уйдет совершенный вид глагола. Никаких "сделал". Ничего ты не сделал. Делал - и делаешь, что правда, то правда. Но ничего такого, что можно было бы определить как сделанное. К тому же, все причастия ушли даже немного раньше, чем прилагательные.
Дольше всех останутся местоимения, но в конце концов уйдут и они. У "я" одна нога кривовата, и оно уйдет последним, оборачиваясь и прихрамывая.
Останется "нет" и невыгоревшее пятно на месте "да", потому что оно ушло еще раньше, чем сны.
НЕТ останется дольше всех. И пятно на месте "да" - тоже будет НЕТ.
Потом все-таки уйдет и оно.
Потому что даже слова покидают нас, но прежде них нас покидают все остальные.
 

Crossposted to LJ, itemid = 1576, security = public, mask = 0.

Первый раз я побежал к тебе совсем ранней весной.

Я шел по парку, в воздухе плыла стылая морось, черные ветки копили воду и время от времени сбрасывали вниз крупные капли, тяжелые и темные, как ртуть.

Я шел и думал о тебе. Я всегда думаю о тебе с тех пор, как тебя нет, говорю с тобой вслух о всякой ерунде, типа «сегодня ничего не получилось, ни поспать, ни поработать, так что я поехал в город за кофе, да так и застрял там на полдня». Или «в парке появились первые крокусы, так жаль, что я не могу показать их тебе». Я бормотал и пинал прошлогодние каштаны, когда увидел в конце аллеи тебя.

И я побежал. Побежал быстрее, чем сообразил, что сейчас обознаюсь: на меня обернется чужое, не твое лицо, потому что тебя здесь нет, уже много лет нет, уже столько лет нет, что я дня не могу прожить, не бормоча тебе всякие глупости на ходу.

Меня хватило метров на триста. Мне было нечем дышать, в легкие словно гравий натолкали, а ноги болели так, будто я воспользовался ими первый раз в жизни. В глазах потемнело, уши заткнуло ватой и звоном одновременно.

Когда я отдышался и распрямился, в аллее, конечно же, уже никого не было.

Я посмотрел назад – и пробежал-то всего ничего. Неужто все так плохо?

И тогда я взял да и купил себе кроссовки.

Мне совсем не хотелось бегать. Ни ради здоровья, ни ради хорошей формы. Я думал только об одном: а что, если я снова увижу твой силуэт в конце аллеи. Даже если это будешь не ты, что помешает мне сказать: здравствуй, ну, наконец-то? А еще я думал: а если это все-таки будешь ты. И еще: как же быстро я побегу к тебе. Как обниму тебя, как зароюсь лицом в волосы, как вдохну твой запах, как расскажу, до чего же я соскучился тут один.

Я бегал каждый день, и каждый день пробегал немного больше, чем в предыдущий. Весеннее солнце вылезало из-за туч, на полянах крокусы тянули вверх разноцветные рыльца. А потом начали зацветать деревья, с южного края аллеи, сначала одно, потом второе, за ним – третье в ряду, будто кто-то каждый день по порядку дотрагивался до стволов и велел – цвети! Я выходил рано утром в пасмурный со сна парк, бежал по темным аллеям, и в конце пути меня всегда поджидало солнце.

Но не ты. Я отдал бы все на свете за то, чтобы добежать до тебя, но чем дольше и дальше я бегал, тем лучше понимал, что этого не будет никогда. Что в лучшем случае я вызову твой призрак. Что ж, думал я, пусть бы и призрак. Твой призрак.

Я бежал к тебе. Сначала по асфальту, потому по грунту, утоптанной дорожке в траве между корней. Земля пружинила у меня под ногами, я старался бежать так, чтобы немного зависать на каждом шаге. Я начал получать удовольствие от процесса, во всяком случае, первые десять минут. И еще десять минут мог пробежать на одном упрямстве. И еще пять –  воображая, что бегу к тебе.

 

Была уже середина марта, я бегал почти месяц и думал, что знаю дорожку наизусть. Я бежал, не глядя под ноги, подпевая музыке в плеере. Внезапно наперерез мне выскочила какая-то собака, метнулась поперек дорожки, едва не сбив меня с ног. Я оступился, запнулся за корень, и едва успел повернуться боком, чтобы упать на плечо, а не на руки. Земля, ноздреватая и влажная, как губка, шарахнула меня во все тело, но так удачно, что даже синяков не осталось. Я встал, отряхиваясь. Плечо сильно саднило, и меня вдруг взяла досада: что я тут делаю? Зачем ношусь в парке каждый день, кого догоняю? Никто никогда не будет ждать меня в конце аллеи, никто не обернется на мой оклик.

Я вернулся домой, не закончив бег. И на следующее утро не пошел в парк, тем более, что с утра моросил дождь. Я сидел дома день за днем, что-то писал и делал какие-то рисунки, потому что надо же было добывать хлеб насущный.

Иногда я смотрел в окно, на струи, бегущие по стеклу. И говорил – не с тобой, а с собой. Что так и до зеленых чертиков рукой подать, что раз уж я жив, нужно жить свою жизнь, а не превращаться в фонтан слез, потому что сколько можно – быть здесь без тебя и плакать, это невозможно - быть здесь без тебя, невозможно быть здесь, смотреть на треклятый дождь и все равно быть здесь, и все равно без тебя.

 

Через две недели заговорили о наводнении. Погода испортилась окончательно, я уже и забыл, как выглядит солнце. Еще через неделю я услышал в продуктовом, что объявлено чрезвычайное положение. Я вышел из магазина с пакетом в руках и дошел до конца улицы. Оттуда начинался парк. Он стоял мокрый и холодный, на черных асфальтовых дорожках серыми кляксами гнили опавшие лепестки вишен. Из низких туч сыпалась мелкая морось. Я развернулся и пошел домой.

Какого черта, думал я. Еще три недели назад каждый день было солнце, а дожди шли по ночам, веселые, весенние дожди, под которые так сладко спать. Я носился в парке, как годовалый пес, а вокруг зацветали вишни. Почему я сейчас не могу этого делать? Потому что все равно никогда тебя не увижу, думал я. Потому что лучше бы мне жить, не помня о тебе, чем помнить о тебе так. Дождь плеснул мне водой в лицо, и я ускорил шаг. Ты действительно этого хочешь, спросил я. Ты действительно хочешь не помнить? Я хочу не искать тебя за каждым поворотом аллеи, ответил я. Я хочу носиться в парке, как годовалый пес. Я хочу перестать повторять «как же я без тебя, как я без тебя».

Носись, кто тебе мешает.

Ну как это – кто. Ты и мешаешь.

В самом деле?

Я поставил пакет на разделочный стол и принялся раскладывать продукты. Яйца – в контейнер в холодильнике, овощи - в нижний ящик, мясо замариновать. Я много лет учился быть без тебя, я живу, я дышу, я рад весне и первоцветам, рад жаркому лету, теплой зиме и осеннему зареву листьев, но все это не имеет значения, потому что без тебя.  Виноград нужно помыть и выложить на стол, не то я забуду про него и сгною, сколько раз уже так было. Я научился тут быть без тебя, но, знаешь, теперь не вижу никакого проку в этой науке. Бесполезное умение, не стоило тратить на него столько лет. Забыл ветчины купить, вот растяпа.

А еще я очень устал. И дождь этот бесконечный, сил больше нет на него смотреть.

Так иди и прогони его.

Я посмотрел на кроссовки. Они уже слегка посерели от пыли. Снаружи по-прежнему моросило, и я прихватил куртку.

Первый круг я одолел с большим трудом, у меня заболело сразу все, - ноги, плечи, правый бок. Я попробовал привычно представить, как добегаю до тебя – и чуть не расплакался. Я бежал, считая вдохи и глядя себе под ноги, на то, как бьют в асфальт подошвы моих кроссовок, разбрызгивая лужи и прошлогоднюю листву. Вода блестела так, что было больно глазам. Я поднял голову. В разрывах туч сияло весеннее небо, серые облачка быстро бежали прочь, отвесный свет пробивал все насквозь – парк, деревья, меня. Когда я закончил второй круг, от обложных туч осталась только неровная бахрома вдоль горизонта.

 

Я никогда не добегу до тебя. Никогда не обниму, не зароюсь лицом в волосы, не вдохну твой запах, не расскажу, как я замучался тут один.

Я больше не бегаю в парке каждый день.

Но когда тучи обкладывают небо, как ангина – горло, я встаю пораньше, варю себе кофе, потом одеваюсь, зажимаю в кулак ключи и плеер, и бегу в парк.

Я несусь, как годовалый пес, зависая в воздухе на каждом прыжке, едва касаясь земли. Я бегу, чтобы прекратить дождь.

Crossposted to LJ, itemid = 1562, security = public, mask = 0.

текст

он говорит:
молчи, тихо живи, никого не узнавай.
сглатывай фонари, давись темнотой, дыши водяной взвесью в промежутках сезонов, они здесь длиннее, чем времена года.
беги через площади, лети через проходные дворы, шарахайся от теней, вздрагивай от звука шагов за спиной.
сиди на скамейках, кроши студеную плоть хлеба, что не сожрут голуби днем, то подберут крысы ночью, а уж кошки подберут и голубей, и крыс, потому и зовется этот хлеб - кошачий, другого нет.
не храни ключи, сколько потеряешь, столько найдешь, все равно не откроешь ни одной двери.
не подходи к воде, не стой на гранитных ступенях, плеснет волна, схватит за ногу, только и видали тебя.
молча живи, никому не верь.
никогда не уходи.
и вот тогда встану я перед тобой во всей красе,  в золотой  шапке Исаакия,  попирая  колоннами мостовые, весь в дворцах и садах, с гнилой водой во рту, с вечной слизью в носу и в горле, с желтой перхотью в углах глаз.
и будешь ты висеть посреди меня триста лет и три года, одной ногой вверх, головой вниз, с руками, связанными за спиной. такова будет моя милость, такова будет твоя избранность.
и все это будет тебе - и вода в подвалах, и золото в небе, и узкая, на одного, аллея вдоль гранитной набережной в Летнем саду, и тьма вокруг фонарей, и низкие облака, и сокровенное пространство подоконников между стеклом и шторами, забирайся с ногами, пиши, читай, это все тебе.
огромные залы с книгами, лампы, столы, тишина скриптория - тебе. высокие потолки со сбитой лепниной, ледяные гармоники батарей, шершавые стены, редкое солнце в кривые окна - тоже тебе. ступени с вытоптанной в камне ложбинкой у перил - столько ног здесь прошло вверх и вниз, что даже гранит не выдержал и промялся, это тоже тебе. ребристое, как терка, близкое дно залива. рыжая луна по осени, алый свет по весне,  липкий снег в белом свете прожекторов на Невском и Дворцовой, черные, как щели в куда-то еще, стволы трехсотлетних лип.
все тебе, только бойся меня, люби меня, делай, как я велю.
я говорю:
будет тебе.
не мальчик уже, триста лет и три года, для города - немалый срок. повисел я у тебя - и хватит. проклятие не сбылось, ты полон народу, даром что каждый из них не видит никого другого, они видят тебя, полны тобой, как нева в половодье, ты им царь и бог на Зеленой Пряжке, паси эти стада, а меня оставь, я не здесь уже.
он говорит:
ты - смысл нежизни моей, ты - свет в мои окна, ты - мое обмотанное шарфом горло, все мои сокровища - для тебя, и вот это зеркало в темной раме, и старая кукла с одним глазом, и стеклянная банка с пуговицами, и щель света под темной дверью, и мышиный череп за продавленным диваном. хочешь, я вскрою все заклеенные обоями двери, все тайные сквозные проходы, все заколоченные подъезды, хочешь? из них хлынет вода, подхватит, унесет тебя в Синюю страну, не успеешь прутья на решетке Ботанического сада пересчитать.
я говорю:
прежде, чем пропоет петух, трижды забудешь меня, Питер. такова уж твоя нареченная доля.

Crossposted to LJ, itemid = 1294, security = public, mask = 0.

Кошкины слезки

Вокруг меня всегда очень тихо. Может быть, поэтому она пришла именно ко мне.
Когда мне хочется разбить тишину, я вытягиваю губы трубочкой и издаю тонкий свист, который слышат только собаки и летучие мыши, но ближайшая собака живет тремя этажами выше, а летучих мышей в нашем доме нет.
И когда она появилась у меня на лестничной площадке, я вытянул губы и присвистнул - такая тощая и жалкая она была с виду.
- Не кричи, - сказала она, недовольно морщась. - Могу я войти? Я хочу есть и пить, а у тебя полный пакет еды.
Я растерянно взвесил в руке пузатый пакет из универсама и принялся искать ключи по карманам.
- Конечно, - сказал я. - Только у меня неприбрано.
- Ерунда, - сказала она с видом царицы Савской и зашла в дом.
Мы разделили на двоих куриную печенку с картошкой - картошка мне, печенка ей, - она из последних сил залезла на диван, пробормотала "прошу прощения" и заснула на сутки.
Пока она спала, я прошелся по магазинам - мое холостяцкое жилье было совершенно не приспособлено для женщины. Проснувшись, она оглядела мои покупки, фыркнула, но тут же перепробовала все обновки.
- Наполнитель купишь впитывающий в следующий раз, - распорядилась она.- И блох у меня нет, можешь не распечатывать этот зеленый ошейник. А так все хорошо.

Мое утро всегда начинается с кофе, даже если оно начинается в четыре часа дня. Ночью я обычно работаю – переводы, таблицы, платят не слишком много, но это можно делать из дома, а общаться с заказчиком только почтой. За срочность платят больше, и я часто ложусь не когда стемнеет, а когда закончу. После этого мне нужно отоспаться, а, проснувшись, сварить кофе. Не рабочий допинг наспех, который лишь бы покрепче, а настоящий, сваренный на «три воды», с корицей и мускатом.
Она вошла на кухню, как только стихла кофемолка. Я выложил ей еды, она быстро и аккуратно поела, потом молча ждала, пока я не сцежу себе черную жижу в чашку и сяду, и только после этого вспрыгнула мне на колени.
- Мне, в общем, только бы отоспаться, - сказала она накануне вечером. - Я поживу у тебя дня четыре?
- Может быть, останешься? - сказал я тогда робко.
- Ну, может быть, - протянула она. - Еще не знаю. Как получится.
А сейчас я прихлебывал кофе, гладил ее по пестрой трехцветной шерсти, чувствуя каждый выпирающий позвонок, и думал, как бы спросить, что она решила.
Но заговорила первой она:
- Ты ведь не станешь спрашивать, как меня зовут? Вы всегда даете кошкам свои имена.
- Не стану. Если только ты сама не захочешь.
- Тогда придумай что-нибудь.
Я рассмеялся и сказал: «Сара, конечно». – «Почему Сара?» - «Потому что Царица Савская».
- А, - сказала она и зевнула. И принялась вылизываться.
Кошки всегда вылизываются, когда не хотят говорить или не знают, что сказать. Точно так же люди начинают теребить на себе одежду, или курить, или чесаться, или разглядывать ногти. Я посмотрел на свои ногти и подумал, не обидел ли ее чем-нибудь, но мы оба промолчали.

Когда я собрался в магазин, она потребовала выпустить ее во двор. «Я скоро вернусь», - сказал я. «Угум», - сказала она и быстро лизнула переднюю лапу. Из подъезда мы вышли вместе, она исчезла за углом, даже не оглянувшись.
Я не должен был этого делать, но я пошел за ней. В спину не дышал, конечно, отставал на один поворот, но в наших проходных дворах легко проследить, куда идет кошка, ведь она всегда останавливается перед каждой подворотней, а их много. Она прошла четыре двора насквозь, пересекла узкую улицу, вошла в арку напротив, нырнула в кусты и исчезла. Этот двор не имел сквозного прохода, она могла уйти только в подвал. Я огляделся, запоминая место: четыре подъезда, чахлый газон с сиренью и акацией, пять машин на тесном пятачке, единственный тополь и скамейка под ним. Надеюсь, она скажет мне, если у нее тут котята, подумал я.
Я выбрался из двора и на всякий случай зашел в соседний. Так и есть. Один из подъездов , заколоченный с той стороны, был открыт с этой, окна лестницы выходили как раз на двор с тополем. Я поднялся на второй этаж и присел на подоконник. Сара сидела под скамейкой с таким видом, будто была здесь всегда, с сотворения мира. Подожду немного, подумал я.
Мы ждали около трех часов. Уже начинало темнеть, когда Сара зашевелилась под скамейкой. В арку стремительно вошла молодая женщина с двумя набитыми пакетами в руках. Сара высунула нос, следя за ее проходом через двор, проводила взглядом до самого подъезда, но выходить не стала. В квартире на втором этаже зажегся свет, в открытое окно кухни донеслось звяканье посуды, а через несколько минут запахло горячим маслом. Сара вскочила на скамейку, чтобы разглядеть окна получше. Хозяйка хлопотала на кухне, даже, кажется, что-то напевала. В кухню вышел мужчина, подошел к ней и обнял со спины.  Сара соскочила на асфальт и ушла со двора.
Когда я вернулся с продуктами, она уже сидела у моих дверей, тщательно умываясь.

Поздно вечером она пришла ко мне на письменный стол и заглянула в монитор.
«Что ты делаешь?» - «Перевожу. С английского на русский.»
Я видел, что она удивлена и заинтригована.
- Переводишь людей для людей? Бедный. - Она даже слегка боднула меня в плечо в знак сочувствия.
Я поспешил ее утешить.
- Ну, что ты. Я же не вижу тех, кого перевожу и тех, для кого перевожу. Мне не нужно жить в двух мирах, как вам. Для вас это вопрос жизни и смерти, а для меня – только заработка. 
- Но ты все равно знаешь, - возразила она, спрыгнула со стола и ушла на кухню.
Кошачье племя – прирожденные переводчики, они живут на границе между "есть" и "могло бы быть", видят оба мира разом. Любой котенок очень быстро учится слышать разницу между тем, что люди говорят и что имеют в виду, ведь под самым простым «кис-кис-кис» может скрываться все, что угодно, от «иди сюда, я тебя  покормлю» до «у меня есть консервная банка, и я хочу привязать ее к твоему хвосту». Те, кто не учится, не выживают.
Я закончил главу, встал из-за компьютера и вышел сварить себе кофе. Сара умывалась на диване.
- Извини, что я спрашиваю, - сказал я. – Но ты... ты пыталась переводить людей для людей?
Она продолжала тщательно мыться. Но в конце концов ответила:
- Я просто ушла.
 
Каждый день в одно и то же время она просила ее выпустить. Я знал, куда она ходит – встречать хозяйку. Иногда она пропадала на день или два, и я не находил себе места. Иногда ходил вслед за ней и видел ее во дворе, под неизменной скамейкой. Иногда не видел. Однажды, сидя на своем посту в подъезде, я не дождался Сары, но дождался ее хозяйки. На скамейке сидела бабушка, она приветливо кивнула соседке:
- А я тут давеча вашу Глашеньку видела, прям вот тут, под скамейкой, - сообщила бабка сладким голосом. – Сидела она тут, сидела, а как Игорек-та начал тебя снова честить на все лады, так она и ушла. Я ей кис-кис, иди домой, а она – в подворотню, только ее и видели.
- Бабаваля, - устало сказала женщина, - сколько раз я вас просила.
- Да что «бабаваля», - беззлобно огрызнулась бабка, уже ей в спину. – На весь двор же орал, дармоед несчастный, глухим надо быть, чтобы не слышать, согнала бы ты его, не пара он тебе, или хоть подстричься бы заставила, что ли,  взрослый мужик, а патлы, как у хиппи, простихоссподи... Вот видела бы это твоя матушка-покойница, царствие ей небесное, мученице...
В другой вечер и я стал свидетелем такого скандала, действительно, кричали они на весь двор, ссорились самозабвенно, по-итальянски, с грохотом посуды и плюхами. Я не кошка, но даже мне было понятно, что оба берут силы в этих ссорах. Я уже собрался уйти, как вдруг увидел, что длинноволосый Игорь выскакивает из подъезда, бранясь себе под нос: «У-у, ссука, дура гребаная.» В открытое окно вылетела спортивная сумка, от удара об асфальт на ней лопнула молния, вывалились какие-то тряпки. Игорь подобрал сумку и еще минут пять кричал в окно бессвязные ругательства. Наконец он ушел, а во двор вышла хозяйка Сары. Она принялась обходить кусты, повторяя «Глаша, Глашенька». Голос у нее был заплаканный. Обшарив двор, она ушла в соседний, громко призывая свою кошку, и я поспешил домой. Сара не появилась – ни тем вечером, ни через день, ни через три дня.

 
Я увидел Сару только неделю спустя. Как ни в чем не бывало, она сидела у моей двери. «Зайдешь?» - спросил я. «Зайду», - с достоинством ответила она. Но переночевав, ушла снова.
Я сам начал ходить в тот двор и сидеть в нем часами. Работа не клеилась, я брал только мелкие тексты, от которых спешил отделаться. Меня спасал опыт и привычка к тому, чтобы всегда «быть на хорошем счету», в качестве мои переводы не теряли, только в количестве. Я работал по ночам, утром спал, а вечером приходил на свой подоконник. В квартире зажигался свет, тянуло стряпней, пахло размеренной, спокойной жизнью. Сара иногда сидела на окне и щурилась -  олицетворение домашнего уюта. Я уговаривал себя, что прихожу убедиться, все ли с ней в порядке. Но когда однажды поздно вечером во дворе появился Игорь, все с той же набитой сумкой, подстриженный и чисто выбритый, я признал, что лгал себе все эти дни.
Блудный сын был принят без возражений. Я просидел на подоконнике почти до утра, но ничего не дождался.

Сара появилась у меня через два дня, грязная и взъерошенная. Несколько дней она только спала и ела, а когда я ее гладил, то чуял самый скверный запах, который может исходить от кошки: жирной влажной земли и свалявшейся шерсти. Так кошки пахнут, когда собираются умирать. Все это время она молчала, я тоже не донимал ее расспросами. Но на радостях  делал по десять страниц в день.
Когда скверный запах исчез, Сара снова попросилась на улицу. Я выпустил ее и пошел следом.
Она не стала забираться под скамейку, а села прямо в темном проеме подъезда, и сидела так до тех пор, пока не появилась хозяйка. Та поставила на асфальт пакет и молча уставилась на свою кошку. Сара ждала.
- Ну? – наконец произнесла хозяйка. Сара встала и неловко потерлась о ее ноги.
- Нет уж, - сказала хозяйка. – Ты, пожалуйста, реши. Ты моя кошка или приблудная. А то вы горазды стали приходить и уходить, когда вам хочется.
«Ты бы это не кошке говорила, - подумал я. – А Игорю своему. Нашла, на ком твердость характера отрабатывать».
Сара потерлась настойчивее. Но хозяйка была явно не в духе.
- Решай, - повторила она. – Сейчас решай.
Сара села поодаль и лизнула лапу. Хозяйка подняла сумку и прошла в подъезд. Сара неуверенно шагнула за ней, потом развернулась и побежала прочь. Из подъезда выскочила хозяйка с криком «Глаша!», метнулась обратно, звеня ключами, я услышал, как хлопнула дверь, а потом хозяйка  вылетела во двор, уже без сумки, и помчалась по дворам, причитая: «Глаша, Глашенька, кошечка моя, ну прости меня, ну, пожалуйста».

 
Я варю кофе и поглядываю в открытое окно. Что-то Сара задерживается. В соседнем дворе у нее появился ухажер, я очень рассчитываю на котят к концу лета. Я варю кофе и думаю о чувстве любви и чувстве вины. Тогда, месяц назад, Сара пришла еще грязнее, чем обычно. Когда я взял ее на руки, то увидел мелкую россыпь влаги вокруг глаз – кошкины слезки. В первый момент я подумал, что у нее загноились глаза и потянулся к аптечке, но она фыркнула: «Брось, ерунда». А а потом добавила: «Я совсем ушла. Я перестала понимать себя и испугалась.»
«Я знаю разницу между чувством любви и чувством вины, - сказала она. – Я знаю ее у людей, знаю у себя. Мы живем тем, что чувствуем разницу между тем и этим. Между «есть» и «могло бы быть». И я испугалась, когда перестала ее чувствовать. Так делают только люди. Я испугалась, что перестану быть кошкой».
Я попытался ее утешить – все-таки я переводчик.
«Люди часто выдают одно за другое, - сказал я. - Потому что с чувством вины иметь дело гораздо легче, чем с чувством любви. И если одно на другое подменили еще в детстве, приходится так и жить – ссорится и мириться, выгонять, уходить, а потом возвращаться, просить прощения и прощать».
«Я знаю, - сказала Сара. – Пусть так будет у людей, я не против. Но ни одна кошка не может позволить втянуть себя в эту игру. Для этого надо быть человеком, говорить на вашем языке и слышать то, что говорят, а не то, что имеют в виду. Я не могла себе это позволить. Дай мне, пожалуйста, поесть».
От нее больше не пахнет землей и сухой шерстью, моя Сара лоснится, по ее пестрой шкурке пробегают искры, когда я ее глажу. Я варю кофе и посматриваю в окно. На лавочке перед подъездом сидит Бабанадя с неизменным вязанием в корзинке. Завидев бегущую домой Сару, она начинает сюсюкать: «Кис-кис-кис, какая славная кошечка завелась у нас на первом этаже, ты ж моя сладкая. Как он тебя зовет, а? Была бы собачка, звали бы Му-Му».
Сара дергает хвостом, обходит ее по большой дуге и ныряет в подъезд. Я снимаю кофе с плиты и иду открывать.

Кофе «Три воды» на утро после большой работы.
Бросить в джезву чайную ложку тростникового сахара, добавить чуть-чуть воды, чтобы растопился, но не прижарился.
Насыпать кофе – четыре чайных ложки на чашку, лучше кенийский, тонкого помола и темной обжарки.
Долить в джезву воды до половины. Дождаться, когда кофе начнет говорить. Тогда долить еще воды до полной джезвы – тонкой струйкой, с высоты. Это для того, чтобы вода взяла как можно больше кислорода. Добавить муската и корицы. Снять до кипения, настоять пару минут.

Crossposted to LJ, itemid = 1256, security = public, mask = 0.

Душа моя - кошка. Тело мое - собака.
Цель и смысл собачьей жизни - служение хозяину.
Цель и смысл кошачьей жизни неизвестен никому.
Собаке, выросшей из щенячьего возраста, нужно совсем немного -  два-три часа в день хозяйского внимания, и она счастлива, она несется на прогулки, она нюхает здесь и там, она прыгает по лужам, ей непременно нужно напрыгаться и набегаться на глазах у хозяина, подбегать, тыкать его носом, демонстрировать: смотри, какая палочка, можно, мы возьмем ее домой? нет, ну и ладно. а мячик, мячик ты взял с собой? взял! ура, гав, кидай скорее!
Дома собака ест и отдыхает, но я всегда знаю, где она. Невозможно не знать, где в доме находится собака.
Кошке никогда не нужно пристальное внимание, иногда она у меня на коленях, иногда - неизвестно где. Как бы ни был мал дом, кошка всегда найдет место, где ее не увидит никто. Я часто не знаю, где в доме кошка, но ее всегда надо иметь в виду, что бы ты ни делал.
"Плохо воспитанная собака", "избалованная собака" означает, что цель и смысл жизни этой собаки - служение себе. Эти собаки несчастны, они маются, она не знают, куда себя деть, они цапают хозяина за руки, они огрызаются на хозяйских детей. При этом обычно они трусливы и не в силах постоять за себя.
"Плохо воспитанная кошка", "избалованная кошка" означает, что она полностью зависит от прихотей и привычек хозяина, хотя выглядит это часто наоборот. Плохо воспитанная кошка нарочно делает пакости. Плохо воспитанная кошка гадит в углах. И это тоже всегда означает, что она несчастна.
В несчастьи кошка и собака обретают одно  общее качество:  мучая и третируя хозяев, они пытаются обратить на себя внимание,  при этом с большой горечью сознавая, что при полном (или не очень) доме народа они вынуждены со всеми своими бедами справляться сами. Они одиноки и заброшены.
Ленивая собака много ест, страдает от ожирения, утрачивает нюх и веселое любопытство.
Ленивая кошка перестает охотиться.
Каждая собака хочет видеть в хозяине царя и бога.
Каждая кошка хочет видеть в хозяине приятное и необременительное соседство.
После смерти  хозяина (если это был настоящий хозяин) собака в лучшем случае не знает, куда себя деть, в худшем - ложится и умирает.
После смерти хозяина кошка просто остается сама по себе. Или уходит к другому хозяину. Но всегда помнит.
Самая большая ошибка, которую может сделать хозяин - не видеть разницы между ними или игнорировать ее. Вместо верного вассала и бессмертного существа, готового делить с ним охотничьи угодья, он будет вынужден жить с двумя животными,  мешающими ему и друг другу.

Душа моя - кошка. Тело мое - собака. 

Crossposted to LJ, itemid = 1249, security = public, mask = 0.

с литературой, живописью и прочими сюжетными вещами все всегда одинаково:
есть история, ее нужно рассказать.
а когда история есть, она, в общем, уже сама решает, как ее рассказать. и тут не до повторов, не до того, у кого уже что было, - ее пишешь как вообще самую первую историю на свете, забыв о том, что кто-то еще владеет грамотой.
а если нет - значит, не всю ее целиком знаешь - и приходится "додумывать". и вот тогда являются мысли об оригинальности или банальности. и они всегда лишние, всегда.

маленький бог, ты зачем зовешь меня, вымуркиваешь нежно, щуришься хитро?
тебя покормить?
тебя поиграть?
тебя почесать?
у тебя нет воды или все мыши кончились?
это бы все тоже неплохо, но на самом деле тебе просто побыть.
тебе меня рядом побыть, чтобы чесал, а ты лапой мацать, неважно, кончились плюшевые мыши или нет.
плюшевая мышь кончается тогда, когда ей отрывают хвост. после этого она уже не мышь, ни на что не годится.
тебе меня рядом, и все равно, кто я и что я, в чьей сейчас оболочке. вот поэтому ты - бог.
маленький бог, поди скажи большому, что я Его зову, мне бы Его рядом побыть.
Ему тоже все равно, вы быстро договоритесь.

Crossposted to LJ, itemid = 1142, security = public, mask = 0.

Выходил из театра, уговаривался с друзьями: через час еще соберемся в кафе, посидим, пока не погонят, кто его знает, когда снова увидимся. Вы как добираться будете? Своим ходом. А, а у нас тут машина. Мы вас обгоним, наверное.

- Ты где запарковалась?

- Да тут, недалеко. Погоди-ка… что-то у меня нехорошее предчувствие.

- Что такое?

- Да нет никого. Целый ряд стоял, тут, правда, знак, но ведь все стояли, а теперь нет никого. И нас нет. Так и есть, у нас увезли машину, выродки!

Молча уставился на трещину в асфальте. Раз, два, пять, десять.

Господи, ну что, было не проехать еще двести метров, а? Я к ребятам хочу, я устал, я отпахал в театре, я хочу кофе и к ребятам, и неужели нельзя было все сделать по-человечески, да что ж…

Помолчи.

Между прочим, это означает, что мы попали тысяч на пять в лучшем случае.

И ты помолчи.

Куда она звонит?

- Куда ты звонишь?

- Выяснить, где мы теперь… Да. Да, с набережной. Где? На Школьной? А ГАИ? Да, спасибо. Ну, надо как-то ехать. Гадство, боже мой, какое гадство, вот ведь суки, а… и я хороша!

Еще бы не хороша, мы без машины, вечер накрылся, а так все было славно, вот пусть теперь сама со всем этим разбирается, чертова кукла.

Заткнись.

А хорошо бы и правда оставить ее разбираться и поехать к ребятам, а?

Заткнись два раза.

- Не расстраивайся, ничего страшного. Я поеду с тобой.

- Да ты езжай к ребятам, я разберусь. Я правда разберусь, ну чего ты, сама ж виновата, еще и тебя припахивать. У тебя наличные есть? Я бы взяла.

- Есть, но явно не хватит. Ну, идем, чего стоять-то? Куда нам?

- На какой-то Левашовский.

- Угу. Тогда лучше ловить машину в ту сторону.

Встали на углу, поймали дядьку на БМВ. Уговорились, поехали.

Названивает в ГАИ, безрезультатно. Чуть не плачет.

- Главное, если им надо оплачивать через сберкассу, то где мы в воскресенье найдем работающую? И тогда это все до завтра, а мне завтра к семи в аэропорт надо было, нет, ну, какое все-таки гадство…

Ну, разумеется, в таких случаях заказывается машина. И, разумеется, это еще минус тысяча, в семь утра в аэропорт-то.

Я этого не слышал.

Почему вообще я со всем этим должен разбираться? Всегда я?

А этого тем более.

- Закажешь такси, ничего страшного. Даже проще так будет, не тебе вести.

- Правда?

- Правда. Ты пытаешься в ГАИ дозвониться?

- Ага.

- Тогда вот все, что у тебя в руках, дай сюда мне, потеряешь. Простите, а карты у вас нет? Потому что мы не знаем, куда нам точно, у нас только адрес. Спасибо. Ты звони, не отвлекайся. Ага, Левашовский. От набережной Карповки налево. Вот они, гады. Да, спасибо вам огромное.

Лейтенант совсем молодой, лицо опухшее от суточного дежурства, явно принимает конвейером всех, кого подловили в этот вечер.

- Посидите в коридоре, у меня протоколы кончились. Через пять минут их подвезут, заполните и поедете на стоянку.

Я не могу здесь сидеть, мы уже двадцать минут сидим, десятый час, машину мы получим в лучшем случае в полночь, я устал, я хочу кофе или хотя бы курить, я ненавижу весь мир, а больше всего - торопливых девиц, которым лень потратить десять минут и найти нормальную стоянку.

Помолчи.

Между прочим, я завтракал в 12 утра. И с тех пор ничего не ел.

Она тоже. Заткнись.

- Слушай. Сейчас почти десять, нам в любом случае нужен банкомат. Давай-ка я пока схожу до метро, сниму денег.

- А ты не заблудишься?

- Вот еще. Мы в трех кварталах от "Чкаловской". К тому же, я при мобильнике. Звони, если у тебя будут новости, я скоро приду.

- Ладно.

Дура, чертова кукла. Вечер испорчен, жрать охота до тьмы в глазах, на деньги попали, еще и утешай ее.

Ты ногами давай шевели.

Я шевелю. Но неужели было так сложно - потратить немножко времени? Она опаздывала. Конечно, она опаздывала, с подругой она заболталась, копуши чертовы. Ненавижу. Денег жалко, времени жалко, себя жалко еще больше, я теперь ребят, может, еще год не увижу. Дурацкий день. Дурацкий вечер. Все наперекосяк.

Вот тут остановись.

Девушка, вы работаете еще? Здорово. Да, это с собой, и бутылку кваса, пожалуйста.

Все, можешь дальше идти и браниться.

Сейчас вот закончится эта тягомотина, я ей так вставлю. И за вечер, и за деньги, и за парковку под запрещающим знаком. Все выскажу. А потом два дня вообще разговаривать не буду. Потому что ну что ж это такое.

А вот теперь замолчал. Вон она стоит, чтоб я от тебя больше ни звука не слышал.

- Как наши дела?

- У меня протокол, я только что вызвала машину, через десять минут она будет, еще двести рублей. Ничего? А то как туда еще добираться, бог его знает, это промзона какая-то. Зато сегодня же заберем нашего зайца.

- Отлично. Ты умница. Значит, десять минут у нас есть. Смотри, что я принес.

- Блины? Ой, а есть-то ужас как хочется!

- Ага, с курицей. И квас. Не грусти. Деньги - это только деньги. Перчатки-то сними, у меня салфетки есть. Я тебя люблю, дурачок.

Crossposted to LJ, itemid = 1125, security = public, mask = 0.

Вокруг меня всегда очень тихо. Может быть, поэтому она пришла именно комне.
Когда мне хочется разбить тишину, я вытягиваю губы трубочкой и издаю тонкий свист, который слышат только собаки и летучие мыши, но ближайшая собака живет тремя этажами выше, а летучих мышей в нашем доме нет.
И когда она появилась у меня на лестничной площадке, я вытянул губы и присвистнул - такая тощая и жалкая она была с виду.
- Не кричи, - сказала она, недовольно морщась. - Могу я войти? Я хочу есть и пить, а у тебя полный пакет еды.
Я растерянно взвесил в руке пузатый пакет из универсама и принялся искать ключи по карманам.
- Конечно, - сказал я. - Только у меня неприбрано.
- Ерунда, - сказала она с видом царицы Савской и зашла в дом.
Мы разделили на двоих куриную печенку с картошкой - картошка мне,печенка ей, - она из последних сил залезла на диван, пробормотала "прошу прощения" и заснула на сутки.
Пока она спала, я прошелся по магазинам - мое холостяцкое жилье было совершенно не приспособлено для женщины. Проснувшись, она оглядела мои покупки, фыркнула, но тут же перепробовала все обновки.
- Наполнитель купишь впитывающий в следующий раз, - распорядилась она.- И блох у меня нет, можешь не распечатывать этот зеленый ошейник. А так все хорошо.
И вот я варю себе кофе, как люблю - с корицей, мускатом и лимонной цедрой, - она дожидается, пока я сцежу себе черную жижу в чашку и сяду,а затем вспрыгивает мне на колени.
- Мне, в общем, только бы отоспаться, - сказала она немного виноватым тоном на второй вечер нашего знакомства. - И лапу я немного повредила, нет, ничего серьезного, ушибла, когда прыгала с балкона. Я поживу утебя немного?
- Может быть, останешься? - сказал я тогда робко.
- Ну, может быть, - протянула она. - Еще не знаю. Как получится.
А сейчас я глажу ее по пестрой трехцветной шерсти, чувствуя каждый выпирающий позвонок, и боюсь спросить, что она решила.
Она внезапно понимает голову и легонько бодает меня в сгиб локтя.
- Хочешь, я расскажу, почему ушла?
- Хочу, - говорю я.
И вот я пью кофе, а она рассказывает.
- Ты, конечно, не знаешь, потому что мы уже очень давно молчим, но наше племя живет на границе между "есть" и "могло бы быть". Мы видим оба мира разом, поэтому так много спим, это непростое занятие. Мы молчим уже очень давно, больше тысячи лет, а ведь когда-то служили при императорских дворах. Ну как кем - переводчиками, конечно. Ни один прием не проходил без нас, потому что мы слышим и то, что люди говорят вслух, и то, что они при этом хотят сказать.
И вот, мы были в чести и почете до одного случая. Одна из нас служила при дворе британского короля, у него было три дочери, все трое выходили замуж, и королю захотелось услышать, как они любят отца. И кошка сказала тогда: государь хочет увериться, что вы любите его, несмотря на его старость и своих молодых мужей. И две принялись преувеличивать свою любовь, а третья... королевская кошка пыталась объяснить, что она хочет сказать: невозможно сравнивать любовь к мужу и любовь к отцу, но король сердился все больше, а кошечка была совсем молодая, ну она в сердцах и обозвала его старым ослом. Он так разозлился, что прогнал с глаз долой обеих. А потом король сошел с ума, и в конце концов погибла куча народу, и... ты чего усмехаешься?
- Я немного знаю эту историю.
- Ну да, ее все знают. Вот после того случая кошки приняли обет молчания. Потому что уж лучше молчать, чем видеть, что все твои усилия напрасны. И бабка моя всегда мне говорила - молчи, молчи. А я... ну да, дура бестолковая, ну что. Они так ужасно ссорились, мои-то, что я однажды не выдержала, вышла на кухню - и давай вещать. Она ему: "Ты эгоистичная свинья!" А я - "Она просит, чтобы ты уделял ей больше времени". Он ей: "Ты такая же, как моя мать!" А я - "Он очень боится,что ты сочтешь его несостоятельным". Видел бы ты их лица! Через полчаса помирились и плакали.
И вот так и повелось. Как у них скандал, так садятся по разные стороны стола, а между ними я, как египетская мумия на табуретке. И нет скандала. И я так радовалась, что у меня получается переводить, и им, кажется, лучше. Но только, ты знаешь, оказалось, что для человеческого счастья недостаточно просто видеть оба мира разом.
- Почему? - осторожно спрашиваю я. - Они же перестали ссориться?
- Ну да, перестали. Только ведь причины-то их ссор никуда не делись. Нуда, они стали понимать друг друга. Не хуже, чем я. Только это совсем не принесло им счастья. С каждым разговором они становились все язвительнее, в доме начали биться тарелки и портиться вещи. Она грохнет чашку и оборачивается на него так желчно: "Ты ведь не считаешь меня на самом деле неуклюжей коровой?" И что мне говорить, если он считает? Или сгорит утюг, он его разберет по винтикам, сбросит металлолом в мусорное ведро - и на нее: "У тебя ведь нет оснований считать, что я безрукий неумеха, я же сделал все, что мог?" И однажды - такой стыд, ужас, какой стыд - они заперли меня в ванной, ушли на кухню и так орали друг на друга до ночи, что стекла тряслись. А потом пошли за мной - прости, говорят, нас, кошка, наболело. А сами сияют. Я говорю: не надо меня больше запирать, если вам так необходимо выплескивать эмоции, пожалуйста, я помолчу, только не надо меня запирать. Они - да, да, конечно. И глаза отводят. И еще неделю ходили и отводили глаза, и еще неделю я им говорила, как они друг друга любят и боятся потерять, а потом они меня опять заперли. И опять, и опять. И такой стыд меня взял,такой стыд, я на них уже смотреть не могла, все думала - зачем я это затеяла, если ничего изменить все равно не могу? Если им еще в детстве чувство любви заменили на чувство вины, и они не хотят ничего другого,потому что с виной - знают, что делать, а с любовью - нет? И теперь получается, что это я виновата в том, что они такие? Что с ними и у меня чувство любви заменяется на чувство вины? И вот раз они заснули после очередного вечера крика, а мне так вдруг себя стало жалко! Что ж это такое, думаю, сколько ж можно. Взяла и сиганула с балкона, сил моих больше не было. Ну их к черту, решила, лучше сдохну в мусорном баке.
Она смаргивает, и вокруг глаз появляются крохотные капельки, как мелкие брызги воды, кошкины слезки. Она смущается и прячет мордочку мне в сгиб локтя.
Я осторожно глажу ее. Два дня от нее пахло очень плохо: влажной жирной землей и свалявшейся шерстью. Сечас запах стал понемногу уходить, икогда я провожу ладонью по ее теплой спине, появляются искры и пахнет грозой.
Она останется. Я глухонемой от рождения, меня не надо переводить.